«Получается гетто»: эксперт — о том, почему отдельные школы для детей мигрантов не работают

О тестировании детей мигрантов: в чем подводные камни

— Елизавета Александровна, с 1 апреля 2025 года ввели обязательное тестирование по русскому языку для детей мигрантов при приёме в школы. Статистика красноречивая: в 2025/26 учебном году число первоклассников из семей мигрантов сократилось с 19 до 7 тысяч – почти втрое, а общее число таких школьников уменьшилось на 44 тысячи человек. Это больше оградительная мера для образовательных учреждений или всё-таки в этом есть смысл для поступающих?

— Смысл в тестировании появляется. Но изначально я была категорически против, потому что считаю: ребёнок должен быть в школе. Это гораздо лучше, чем если он где-нибудь в подворотне. Нужно было проводить дополнительные меры: включать ребёнка в процесс социокультурной адаптации, заниматься с ним языком, отслеживать, сколько детей въехало и сколько из них пришло в школы. Мы до сих пор не знаем точного ответа на этот вопрос.

При этом я за миграцию с детьми и семьёй. Если родители приехали работать и привезли детей, значит, они у нас надолго, платят налоги, находятся в системе прозрачной миграции. С ними можно иметь дело. Они настроены на адаптацию — это гораздо лучше, чем приехать на три месяца, что-то натворить и уехать.

Но история с детьми — сложный вопрос. Когда эти дети оказывались в школах, учителям не давали методику. Хотя были гранты и разработки, я сама была участником. Переучивали: давали возможность учителю работать с такими подопечными. Это же не то же самое, что вести русский язык. Это русский как иностранный. Там четыре вида речевой деятельности: чтение, говорение, слушание, письмо. А учителя не знают об этом, не знают, что аудирование — это отдельная оценка. И никто их этому не учил.

Решений было много. В начале двухтысячных в Москве при Лужкове открывались отдельные школы для детей мигрантов. Все учёные называли это резервацией. Дети не слышат русскую речь от сверстников, а только акцентные искажения друг друга, они изолированы. Получается гетто. Академик Быстрова категорически выступала против. Но на тот момент было удобно куда-то этих детей деть, чтобы они не мешали столичным педагогам.

Потом стали говорить об инклюзии, появилась возможность два часа в неделю уделять дифференцированной, индивидуализированной работе с такими школьниками — если они зарегистрированы на микроучастке при образовательной организации и прошли психолого-медико-педагогические комиссии (ПМПК). Учителя выдохнули: эти два часа давали возможность нанять специалиста, например, логопеда, который дополнительно занимался с детьми.

В 2025 году появилось тестирование. Когда я с ним познакомилась, то высказала много критических замечаний — не только я, но и коллеги из Института русского языка имени Пушкина. Впечатление было такое, что всё составлено торопливо и формально, хотя и чисто технически правильно: виды речевой деятельности налицо, есть говорение по фотографии, аудирование текста. Но когда мы анализировали тесты, уровень чтения и уровень аудирования не совпадали, как будто они из разных миров. Уровень лексико-грамматических требований приравнен к предметным результатам предыдущего класса по российской программе. А у иностранных детей нет этого опыта. Всё это превращалось в несдаваемый тест.

Летом прошлого года было несколько историй, когда русскоязычные дети по программам переселения, например, из Латвии в Псковскую область, не попадали в школу, потому что не могли сдать тест при поступлении в десятый класс. В семье двое детей: в пятый класс ребёнок попадает, а в десятый нет. И у него нет документа об образовании, он не может пойти в колледж. В Латвии в девятом классе аттестат не выдают, а в десятый его не берут тут. При том что это русскоязычный ребёнок. Потом принимали дополнительные разъяснения, но факт остался фактом: тесты сделаны торопливо и не согласованы между собой. Ими нужно серьёзно заниматься.

Идея тестов неплохая — понимать, на каком уровне ребёнок пришёл. Но должны быть прописаны все условия. Если он не сдал, что с ним тогда? Три месяца на доучивание? Кто его доучивает и за чей счёт? Где он доучивается? У меня есть выпускницы-магистрантки, которые работают с детьми-монголами. Через три месяца у них повторный экзамен, первый их подопечные не сдали. Как они сдадут повторно? В какой класс попадут? Сдают в пятый — должны прийти в пятый? Но четверть пропущена. Или в четвёртый? Никто не отвечает, нет прописанного протокола. В Тюмени есть правило, что дети приходят в предыдущий класс. А в Москве как?

В этом тестировании одно хорошее: государство увидело, что эти дети приходят в школу. До этого оно делало вид, что их там нет. Только через ПМПК можно было попасть на дополнительные часы. А сейчас по документам приняли — вот они есть. Значит, для учителей должно быть дополнительное обучение, для детей — меры социокультурной адаптации. Выделены школы в каждом округе, где дети должны учиться. Это не очень удобно: ребёнок должен ездить, или родитель снимает жильё рядом со школой.

Почему средняя школа – самый сложный этап

— В начальной школе методики вовлечения в языковую среду есть, разрыв меньше. А в старших классах проблема острее. Как быть, чтобы не потерять этих детей? У них самый сложный период: возрастной, психологический, и образование надо получать.

— Проблема есть в любом возрасте. В начальной школе она решается быстрее за счёт социокультурной адаптации: дети больше играют, больше понимают друг друга, всё в движении, в деятельности. А подростковый возраст — самый проблемный. Есть механизмы социокультурной адаптации, которыми мы пользуемся, когда работаем с иностранными обучающимися на подготовительном факультете: за год они проходят социокультурную и языковую адаптацию. Такие механизмы можно использовать и в школе — это отдельная воспитательная, социокультурная работа.

Этим детям нужно объяснять, как себя вести, что делать, что они видят вокруг. 

Недавно на конкурсе «Лучший учитель русского языка за рубежом» мы были в школе в районе Измайлово, где собраны классы с бывшим контингентом Черкизовского рынка. 

Зашёл разговор о партизанах. Рядом станция метро «Партизанская». Я спрашиваю: «Кто такие партизаны? У вас станция "Партизанская", там памятник». Дети отвечают: «Там дедушка и тётенька стоят». Это четвёртый класс. Я объяснила. Их это впечатлило. Но дети доучились до четвёртого класса, и никто в школе, которая заточена под работу с такими учениками, не объяснил им, кто такие партизаны, хотя это совсем рядом. 

Языком они владеют, говорят по-русски неплохо, пишут, читают. А социокультурного, воспитательного компонента нет.

Мне кажется, с пятого по девятый класс с детьми, имеющими миграционный бэкграунд, нужно заниматься отдельными социокультурными проектами. Это должна быть формирующая воспитательная работа школы. Учителя очень творческие, могут сами это делать. Я была свидетелем праздников, посвящённых хлебу, в «Диалоге культур», где педагоги сами что-то придумывали. Но системная работа должна исходить от государства.

Вопрос социокультурной адаптации подростков очень острый. Это самая проблемная группа. Старшая школа: если они пришли в десятый-одиннадцатый класс, они нацелены учиться в России, очень стараются. Чаще всего дети с миграционной историей в десятый-одиннадцатый класс не попадают — они получают среднее профессиональное образование. Если попали, там вопрос решён, они интегрированы, дополнительные меры или мотивация им не нужны. А пятый-девятый класс — самый проблемный участок. Здесь нужны проекты и активная воспитательная работа, которая вовлекала бы их в пространство города, микрорайона и страны.

— А с вашим институтом по этой линии работа ведётся?

— Планируем, что в следующем году у нас будет научно-исследовательская работа, посвящённая социокультурной адаптации детей с миграционной историей. Я была участницей разных проектов. Например, РГПУ имени Герцена много и системно работал с детьми мигрантов: у них есть азбуки для детей-мигрантов, кафедры межкультурных коммуникаций. Они достаточно матёрые в этом вопросе. Также они издавали книжечки «Хочу узнать Россию» в трёх частях для разных возрастов — по социокультурной адаптации.

Опыт Москвы, хоть и разный, тоже хорошо зафиксирован. Можно найти педагогическую школу с большими наработками. Мы на следующий год постараемся все эти варианты использовать.

Семья – союзник, а не соперник в вопросе обучения

—Даже в обычных классах всегда борьба: учителя говорят, что в семье должны заниматься с детьми, родители — что школа на то и школа. А здесь ещё аспект: дома говорят на национальном языке, свои традиции, религиозный подтекст. Как взаимодействовать с семьёй на уровне учителя, администрации? Помогает семья или больше мешает?

— Точно не мешает. На первых порах дети должны говорить на родном языке, иначе у них коммуникативные функции остановятся, они перестанут развиваться. Мир ребёнку должен быть понятен. Если у него другой родной язык, надо, чтобы мир пришёл к нему на этом языке. А задача школы — превратить это понимание мира в учебную деятельность. Поэтому если дома мама говорит по-таджикски, не надо, чтобы она пыталась говорить с ребёнком по-русски. Все её ошибки ребёнок принесёт в класс, и его будут высмеивать. Зачем? Мы специалисты, мы можем научить, а мама пусть учится сама.

Чаще всего в таких семьях идут навстречу. Проблема в том, что мамы часто не говорят на языке, говорят папы, которые загружены работой с утра до вечера. Когда они приходят на родительское собрание, то всегда нацелены на взаимодействие с классом, никогда не высказывают претензий. Если повезло, и мама говорит по-русски, она обычно участвует в жизни школы, ходит на экскурсии, потому что вовлечена в процесс. Такие родители очень ценят, что их ребёнок учится на русском языке, и это по-прежнему ценность нашего образования.

Конечно, проблемы есть везде. У нас много детей-носителей языка, родители которых вообще не вовлечены и ничего не хотят. Так что это не панацея. Но в семьях с миграционной историей папы — это оплот: они зарабатывают деньги, вкладываются физически и финансово, в том числе в образование своих детей.

Учим сегодня – получаем рабочие руки завтра

— Какой, по вашему мнению, главный критерий эффективности работы с иностранными учениками в России — больше детей с базовым уровнем знания языка и предметов или ставка на воспитание отдельных ценных специалистов, которые пойдут в высшее образование или в технические направления?

— В России, с ее огромной территорией, не хватает населения, поэтому нам всегда нужны будут рабочие руки. Если у нас есть такой ресурс, как хорошо интегрированные в наш мир дети из ближайших дружественных стран, где им трудно с работой или они оказались по другим причинам у нас, мы должны этим умело пользоваться.

В первую очередь нужны специалисты не самых престижных профессий — эта ниша не занята. Нам нужны те, кто будет сеять и пахать землю, работать у станка и на транспорте, строить, убирать и кормить. Одним словом – нужны рабочие руки. И самый лучший инструмент — это адаптация ребёнка в стране.

Он вырастает, впитывая систему ценностей, он уже её принял, он в ней, он знает, что делает. Взрослый мечется, а ребёнок знает, потому что его в школе так научили. И даже если он потом уедет из России, то, что он получил здесь, и тот мир, который он увёз в сердце, — это тоже наше будущее. 

Он будет всегда настроен на дружескую связь с нашей страной, это наш живой форпост в тех местах, куда он уехал. Вкладываясь в этих детей сегодня, мы инвестируем в будущее среднего профессионального образования, в развитие заводов и фабрик, пахотных земель. Я считаю, что это очень большая и важная государственная задача.